RSS

Любовь, война, литература

Подписаться на новости
05.05.2015

03.07.42

«…Ты пишешь, что в тебе гремит музыка, когда ты думаешь о нашей встрече. Так знай, что во мне грохочут симфонии, мощные, со звуками фанфар и литавр. Да что там симфонии! Огромное, безбрежное море радости и ликования заливает меня при мысли, что я любим. Славная моя девушка, мне хочется жить, мне хочется петь, скакать, сходить с ума и носить тебя на руках. И целовать тебя без конца…

…И, черт возьми, будущее так ослепительно прекрасно! Так много работы и любви ожидают впереди. Ради этого стоит бороться, лежать, прижавшись к земле под градом осколков, слышать свист бомб, прыгать с тонущего корабля на палубу другого…»

Это письмо Евгений Львович Войскунский – ветеран Великой Отечественной войны, писатель, написал своей любимой во время войны.

– Мы с Лидой учились в параллельных классах в Баку. Я признался ей в любви на выпускном. После школы я собирался уехать учиться в Ленинград, поступать в Академию художеств, на архитектурный факультет. Лида тогда жила с тетей и дядей. Ее отец, когда-то бывший нефтяником, инженером, был расстрелян как враг народа, а мать сослана. Лида думала, что дядя с тетей не отпустят ее так далеко, но они, как ни странно, отпустили. Она поехала со мной и поступила в Ленинградский университет на исторический факультет. А я, увы, не прошел в архитектурный и поступил на факультет истории и теории искусств во Всероссийскую академию художеств и одновременно на курсы по рисованию, с тем, чтобы за год подготовиться и снова пробоваться на архитектурный. Жили мы каждый в своем общежитии, часто встречались. И тут началась война.

В 1940 году мне стукнуло 18 лет и меня призвали в армию. Я не очень хорошо это воспринял, потому что армия рушила все мои планы. О том, что будет война, никто из нас и не думал. Мы решили, что договор о ненападении, подписанный Германией и СССР в 1939 году, отодвинул от нас войну. Когда меня забрали, я так писал Лиде:

«Моя дорогая, Ли,– так я ласково ее называл.– Пишу тебе сейчас, лежа в трюме парохода, идущего на финский полуостров Ханко. Мы едем уже почти сутки. На горизонте появились туманные очертания земли. Это финский берег. Я зачислен в железнодорожный батальон, и нас везут строить на Ханко железнодорожную ветку. Служить буду два года…»

В Европе война уже разгорелась вовсю. Но все равно мы всерьез не думали, что война коснется нашей страны.

Когда прибыли на Ханко, я поразился его красоте. До войны это был курортный уголок Финляндии. Сосновый лес, скалистые берега. Такая сказочная, идиллическая картина.

Война буквально обрушилась на нас. Когда наш батальон в ночь на 22 июня 1941 года подняли по тревоге, мы проклинали все на свете из-за того, что нам не дают выспаться. Залегли в кустах, таращили в ночь глаза и думали, что мы на очередном учении. Остаток ночи прошел в дремоте, а утром нам объявили, что началась война.

На Ханко все было спокойно до 25 июня, а в этот день на нас обрушился страшный огонь. Финны стреляли, казалось, со всех сторон. Они располагались на островках, которые окружали полуостров. В первые дни у нас возникла очень серьезная угроза лесного пожара. Финны в прямом смысле выжигали нашу оборону, сначала они вели по нам огонь зажигательными снарядами, а потом сыпались фугасы. Наш батальон то и дело бросали на тушение лесных пожаров. Заливать водой такое лесное пространство было бесполезно – чтобы перекрыть дорогу огню, мы окапывали горящий участок леса.

– Какие у вас были мысли, когда объявили, что война все-таки наступила?

–Мы обустраивали землянки, тушили пожары – у нас было боевое настроение. Мы считали, что Ханко неприступен, что он отлично укреплен.

Я начал понемногу писать в газету «Боевая вахта», потом ее переименовали в «Красный Гангут» («Гангут» – русское название полуострова Ханко). Я писал еще в школе, вечно возился со стенгазетами, любимым моим жанром был фельетон. Прошло еще немного времени, и меня взяли в штат, так я стал военным журналистом. Редакция нашей газеты помещалась в подвале одного из уцелевших домов. Там я познакомился и сдружился на всю жизнь, до конца его дней, с начинающим поэтом Михаилом Дудиным. Работал с нами и замечательный художник Борис Иванович Пророков. Вообще, у нас была очень сильная команда. Два месяца – октябрь, ноябрь, начало декабря – были очень активными для меня, я мотался без конца по разным частям гарнизона. Я уже не был военным в прямом смысле слова, теперь моей задачей было писать. Но, конечно, всегда под обстрелом. Не буду описывать все, расскажу лишь один случай. Однажды по заданию редакции я шел на аэродром, и по пути меня застиг артналет. Земля вздыбливалась, вырывались сосны, серьезный такой был налет. Я думал –всё, всё кончено. И вдруг стихло. А потом наши стали отвечать, завязалась артиллерийская дуэль. Минут 15 это продолжалось, не больше. Места назначения достиг полуоглохший, но живой.

За все время войны я стрелял лишь раз. Финны предприняли попытку высадиться на наш полуостров, а я как раз был с заданием в десантном отряде. Пришлось отстреливаться. Сумасшедший был бой. Пулеметные трассы огня, свистящие пули. Только это в памяти осталось. Но я, кажется, никого не убил.

– Для вас этот случай стал самым большим потрясением?

– Нет. Самое большое – это происшествие на корабле «Иосиф Сталин». Близилось окончание обороны Ханко. Немцы подошли к Ленинграду, начался последний штурм города, который был отбит, и в сентябре ситуация стабилизировалась. Но к этому времени пал Таллин – столица Эстонии, там была главная база флота. Оттуда в Кронштадт стали переправлять флот. Это знаменитый переход. Немцы и финны активно минировали Финский залив. На этих минных полях и под бомбами немецких самолетов погибли четырнадцать кораблей Балтийского флота и 32 вспомогательных судна, на которых шли раненые и эвакуированные таллинские бойцы. И Ханко оказался в глубоком тылу противника. Островок сопротивления. Тогда ставка верховного командования приняла решение эвакуировать гарнизон Ханко. Нужно было как-то перевезти 30 тысяч бойцов, переправить их под Ленинград. Из Кронштадта шли конвои с тральщиками. Тралы – это ножи для перерезания минрепов – тросов, держащих мины. Таким образом, мины всплывали и корабль мог их обойти, а если не мог, мины расстреливали. Но ночью видимость была плохая, и корабли все равно подрывались. Погибло очень много людей. Так, например, подорвался миноносец «Гордый». Командиром его был Евгений Ефет. Это было ночью, эсминец подорвался и медленно стал тонуть. Пробоина была огромная. К нему стали подходить катера, чтобы снять экипаж. Первыми затребовали Ефета и комиссара Дмитрия Сахно. Те заявили, что сойдут на катер последними, и отправили вперед себя своих краснофлотцев. Представьте себе картину – ночь, светит луна, «Гордый» идет ко дну, Ефет, Сахно и другие моряки, оставшиеся на эсминце, запели «Интернационал». Их захлестнули волны.

Был еще один, очень запомнившийся мне случай, удивительный, можно сказать, мистический. В составе одного из конвоев шла подводная лодка. На ней служил штурманом Алесей Лебедев – талантливый поэт. Я его не знал, он был старше меня, имел уже два сборника стихов. Лодка подорвалась на двух минах, никто не выжил. Так вот, перед выходом в море, он написал своей молодой жене стихотворение. В нем были такие строчки:

«…Не плачь, мы жили жизнью смелой,

Умели храбро умирать, –

Ты на штабной бумаге белой

Об этом можешь прочитать.

Переживи внезапный холод,

Полгода замуж не спеши,

А я останусь вечно молод

Там, в тайниках твоей души…».

Он как будто предчувствовал свою гибель.

А наша редакция ушла с полуострова с последним конвоем, на судне «Иосиф Сталин». Это было хорошее судно амстердамской постройки с водонепроницаемыми отсеками. Утром 2 декабря 1941 года мы погрузились на корабль, набились в выделенную нам каюту, как всегда, с шуточками. Весь день шла погрузка, вышли поздним вечером. Поставили винтовки в угол, поели и улеглись спать. Где-то во втором часу ночи раздался взрыв. Нарвались на мину. Корпус страшно сотрясся, погас свет, вспыхнул аварийный. По громкой связи объявили: «Всем оставаться на своих местах! Судно попало под обстрел». Через некоторое время раздался второй взрыв. Мы все как-то разбрелись. Я и Миша Дудин держались вместе. Была страшная паника. Кто-то сунул нам носилки, и мы стали выносить раненых. И вдруг раздался третий взрыв. Мы поняли, что дело совсем плохо. Дудин затащил меня в нашу каюту, говорит: «Давай застрелимся, не хочу рыб кормить» – и тянется рукой к нашим винтовкам. Я его по этой руке ударил и вытащил из каюты на верхнюю палубу. Мы увидели страшную картину: ночь, луна, пляска волн и накрененный борт нашего корабля, забитый людьми. Тут к борту подходит тральщик, нагруженный почти полностью, со «Сталина» на него стали прыгать. Кто попадал на палубу тральщика, а кто-то в воду. А это декабрьская вода, там минут десять можно продержаться, не больше. Дудин тоже прыгнул, я видел, как его подхватили. И он мне орет снизу: «Женька, прыгай!». Я уже приготовился, и тут тральщик резко отбросило волной. Я не знаю, как удержался, но я остался стоять. Я не помню, то ли пять минут прошло, то ли тридцать, - провал в памяти. Но тут подошел еще один тральщик, это был последний, и я прыгнул. Так мы спаслись.

Каждый год, именно в эту ночь, со 2 на 3 декабря, я очень плохо сплю. Эта ночь будто врезалась в долгую память.

«Иосиф Сталин» не утонул, течением его прибило к эстонскому берегу. Люди, которые там оставались, выжили, но их ждала страшная судьба. Они попали в плен. С некоторыми из них я потом встречался, уже после войны. А мы попали на остров Гогланд посредине Финского залива, там пробыли двое суток. Были очень голодные, нашли конину, и один из наших наборщиков из этой конины сварил такой суп, вкуснее которого я никогда ничего не ел, так мне тогда казалось. Потом всех нас погрузили на корабли конвоя, и мы пошли в Кронштадт. Гогланд опустел совершенно, так же, как до этого опустел Ханко.

6 декабря мы прибыли на место. Заснеженный Кронштадт поразил пустотой улиц, кое-где были видны следы разрыва снарядов. Мы знали, что в Ленинграде голод, но до этого времени не понимали, насколько все плохо. Лида не писала мне о том, что голодает, писала только, что ждет. Когда наша колонна пошла по улицам, откуда-то сбоку появились мальчишки. «Пацаны, здорово!» – кричат наши. А в ответ слышат: «Дяденька, хлеба». Мы всмотрелись в них– тощие, глаза печальные. Так на нас глянула блокада.

Я рвался в Ленинград, чтобы обнять Лиду и привезти ей хотя бы корку хлеба. Но меня не отпускали. Определили в газету Кронштадтской военно-морской базы «Огневой щит». А вот Дудина отправили в газету Ленинградского фронта, и я передал с ним письмо для Лиды.

– Как она там жила? Потом она вам рассказала?

– Она была в отряде МПВО – местная противовоздушная оборона университета. Они дежурили на вышке, у входа в университет, их бросали на разборку разбомбленных зданий, расчищать завалы, помогать раненым. Рассказывала, как нечего было есть, как ходила на Неву, к проруби, чтобы набрать ведро воды.

В феврале 1942 года Лида с университетом эвакуировалась из Ленинграда через Ладожскую дорогу жизни. Приехала в Саратов, оттуда тетя с дядей велели ей вернуться в Баку. Мы так и не успели увидеться, но продолжали переписываться. Баку был в глубоком тылу. В 1942 году шло наступление на Сталинград и Северный Кавказ, и Баку был под угрозой, но туда немцы не прошли. А для Лиды начались гонения. Как дочери врага ей велели покинуть Баку, уехать за Каспий. Из Баку шла эвакуация многих научных, исследовательских, медицинских учреждений, которые бежали от немецкого наступления из Ростова-на-Дону, Одессы, Северного Кавказа. И она уехала на пароходе, который перевозил Бальнеологический институт, бежавший из Сочи. Так она оказалась в Туркменистане, в городе под названием Байрам-Али – глухая дыра с неимоверно жарким климатом. Но вдруг туда приехал Одесский университет, гонимый войной. Она поступила в этот университет и продолжила учебу на историческом факультете. Жизнь, конечно, была нищенская, но там хотя бы не было войны. В 1943 году она вернулась в Баку, якобы в командировку на 100 дней, на самом деле, чтобы найти способ остаться. Начались хлопоты, поиски покровителей. Нашлись такие, даже кто-то из Совнаркома подписал ей разрешение прописаться в Баку, но НКВД наотрез отказался выполнить это распоряжение. Она даже поступила в Бакинский университет, на тот же исторический, но опять начались гонения. Ей было велено покинуть город в 24 часа. Она «дочь врага народа», и все тут. В конечном итоге нашлись дальние родственники в Махачкале, которые согласились ее принять, и она уехала туда. К тому времени немцы уже были отброшены от Сталинграда, и в Махачкале была обычная тыловая жизнь. Естественно, голодная, но довольно спокойная. Она жила в квартире у родственников в проходной комнате, спала на сундуке. Учиться там было негде, она пошла работать счетоводом. Мой отец помог ей устроиться. Связался письмами с некоторыми знакомыми. Надо сказать, что мои родители приняли большое участие в ее судьбе, она им нравилась. Она не могла не понравиться, она была очень приветливая, доброжелательная, как говорят, сама доброта. К ней все окружающие очень хорошо относились.

– Когда же вы, наконец, встретились?

– В сентябре 1944 года я в Кронштадте выхлопотал двухнедельный отпуск, телеграфировал Лиде, что приеду. Конечно, я ехал в Баку, но поезд шел через Махачкалу. В Ленинграде, откуда я начал эту поездку, мы здорово выпили с Дудиным, и я пропил почти все, что у меня было. А я вез в чемодане банку американской тушенки, очень вкусной, непременно хотел привезти ее Лиде. Мишка дал мне денег на дорогу, и я отправился в Москву в сидячем вагоне. Оттуда выехал в Баку. Поздней ночью поезд прибыл в Махачкалу, я сошел и пошел разыскивать Лидин дом. Адрес был, но спросить было некого. Город затемнен, абсолютно пуст. И я практически всю ночь бродил по городу. Уже на исходе ночи наткнулся на эту улицу. «Кто там?» – услышал ее голос. Она ждала меня, знала, что я приеду, но не знала, каким поездом. Раскрылась дверь, и она буквально упала в мои объятия. Остаток ночи мы провели за разговорами, я между делом спросил: «Выйдешь за меня замуж?» Она ответила просто: «Да». На следующий день я потащил ее в загс. Это была такая убогая комнатка. Лида не решалась никак войти, потому что это была очень резкая перемена в жизни. Расписала нас дагестанская дама, плохо говорящая по-русски. Брачную ночь мы провели в поезде. Вечером того же дня отправились в Баку. Приехали, нас встретили мои родители, мы сказали, что поженились, и тут началось: приемы, выпивки, родственники с одной, с другой стороны. Целую неделю отмечали. Из отпуска я немного опоздал. Когда вернулся, Кронштадт опустел, флот уходил на запад. Меня назначили в новую базу Балтийского флота, Порккала-удд, в Финляндии, выбитой из войны, недалеко от Хельсинки. Там я встретил конец войны.

– Помните, как встретили День Победы?

–8 мая я был в Хельсинки, мы вышли в город, и вдруг нас на большой вокзальной площади вытащили танцевать в огромный круг. Это был танец летка-енка, как мы потом узнали. А 9-го числа мы здорово напились. После войны я ездил в Финляндию. Очень волнующие воспоминания. Там все, конечно, поменялось. Это был 1991 год. На 50-летие обороны Ханко, финские ветераны войны пригласили советских к себе в гости. И я попал в число этой группы. Поехали на автобусе через всю Финляндию. И вот – опять мы на Ханко. Ездили по местам бывших боев, на острова. Нас сопровождали финские журналисты, и один из них показал мне последний номер газеты «Красный Гангут», в которой была моя статья «Мы еще вернемся!». И ведь вернулись – как добрые соседи.

– Как сложилась ваша жизнь после окончания войны?

– В самом конце мне присвоили звание младшего лейтенанта. Меня назначили редактором газеты бригады торпедных катеров, потом редактором газеты бригады подводных лодок. Я стал человеком флота по-настоящему. Уходил на учения на торпедных катерах, на подводных лодках. А Лида продолжила учебу в Ленинграде. Мои отпуска мы проводили вместе. В 1946 году она окончила университет и приехала ко мне, я тогда жил в городеПиллау, теперь он называется Балтийск, рядом с Калининградом. Нам дали комнату. В 1947-м Лида уехала в Баку, там родился наш сын. В Балтийске не было особых условий для этого, да и мои родители настояли, чтобы она приехала рожать в нормальной обстановке, ухаживали за ней. Сына назвали Александром. Из Баку я забрал их на новое место службы – в латвийский город Либаву, но через год меня назначили на новое место службы в город Свинемюнде, это бывший немецкий город, отошедший к Польше после войны, там была наша передовая морская база. Я отбрыкивался, как мог, но отказаться не вышло. И вот опять разлука. Только в 1950-м году мне удалось оттуда вырваться и вернуться к семье. В 1956 году начались знаменитые хрущевские большие сокращения вооруженных сил, и я попросил одного своего друга, который работал в отделе кадров в политуправлении флота, включить меня в демобилизационный список. Начальство не хотело меня отпускать, но я ушел в запас, демобилизовался в звании капитан-лейтенант. Позже мне присвоили звание капитана третьего ранга в отставке.

– А как вы оказались в Москве?

– После этого мы вернулись в Баку. К тому времени я заочно окончил Литературный институт имени Горького, и специализировался уже в качестве литератора. В 1955 году вышла моя первая книга – «Первый поход». А в 1957 году моя пьеса «Бессмертные» была премирована на Всероссийском литературном конкурсе, я вдруг получил третье место. Потом вышла моя вторая книга. Меня приняли в Союз писателей, и я стал профессионально заниматься литературной деятельностью. Архитектором стать так и не вышло. А в Москву мы переехали в начале 70-х.

– Вы сейчас пишете что-нибудь?

– Да, пишу новый роман. Это художественная проза с историческим подтекстом. Пока еще не решил, как будет называться, но скорее всего– «Сага о Вадиме Плещееве». Это вымышленный персонаж, но, конечно, в нем есть и мои черты, и черты каких-то знакомых мне людей. В основе вымышленного всегда есть что-то реальное – душевный опыт автора, биография. Это роман о войне. Я считаю, что о войне обязательно нужно говорить. Подрастающее поколение плохо знает историю страны, а историю войны вообще не знают или почти не знают. Это большое упущение. Надо знать историю страны, в которой живешь.

– Евгений Львович, а что бы вы хотели пожелать нашим читателям в День Победы?

– Я хотел бы пожелать гражданской активности. Желаю избежать цензуры, избежать страшной коррупции, которая разъедает страну, избежать вранья, которое мы то и дело получаем с экрана телевизора. Молодым желаю благополучия в нормальной благоустроенной стране. И особенное пожелание – знать историю страны, в том числе историю Великой Отечественной войны.

Справка:

Евгений Львович Войскунский родился в Баку 9 апреля 1922 года. Награжден орденом Отечественной войны II степени, двумя орденами Красной Звезды, орденом «Знак Почета», двумя медалями «За боевые заслуги», медалью «За оборону Ленинграда», памятным знаком обороны Ханко. Является автором свыше 20 книг. Пишет в жанрах фантастической и военной прозы.

Беседовала Сабина Салимова

Если вы нашли ошибку: выделите текст и нажмите Ctrl+Enter

Сообщение об ошибке

Неверно заполненное поле
Неверно заполненное поле
Неверно заполненное поле
Неверно заполненное поле
Неверно заполненное поле
Неверно заполненное поле
Неверно заполненное поле
Неверно заполненное поле
*
CAPTCHA Обновить код
Play CAPTCHA Audio

Версия для печати